Последние две недели жизнь наша с бабушкою текла размеренно, словно по заведённому порядку, ни малейшей перемены не нарушало привычного хода вещей. Вчера к вечеру, когда сумерки уже начинали сгущаться, до слуха моего донеслись странные, неясные звуки, доносившиеся из большой комнаты. Я поспешил туда — и вижу: бабуля сидит на пороге, одна нога в коридоре, другая — в комнате. Должно быть, поднялась она чересчур поспешно; пыталась опереться на кресло, да только оно, увы, слишком лёгкое, чтобы служить надёжной опорой. Надо бы подумать, как укрепить его, дабы впредь не случалось подобных неприятностей. Впрочем, слава богу, обошлось без беды: упала она довольно мягко, и даже синяков не появилось.
Нынче утром, пока я мылся, бабуля дважды заглядывала в ванную. Вскочила она ни свет ни заря — ровно в семь часов. Сидит теперь на кухне, волосы слегка растрёпаны, попивает молочко с кипятком. Вид у неё, правда, не столь бодрый, как хотелось бы: проснулась она от тупой боли в сердце и тягостного ощущения нездоровья. Быть может, виной тому вчерашнее неловкое движение; а быть может, напротив — это движение было лишь проявлением уже подкравшегося недуга. Но понемногу она словно оживает: на лице мелькает улыбка, и сидит она теперь так спокойно, будто сошла с полотна старинного живописца. А вскоре и вовсе завернулась в плед, точно в кокон, и уснула.
Я сходил за сигаретами и, вернувшись, застал её спящей; тихонько посапывает, и, должно быть, проснётся к обеду свежа и бодра, как прежде, — по крайней мере, я искренне на то надеюсь.
В комнату на миг залетел мохнатый шмель, окинул меня любопытным взглядом и тут же выпорхнул в окно, оставив после себя лишь лёгкое жужжание, растворившееся в воздухе.
26.06.2026